Конкурсы

Когда я договаривалась об интервью с Лёшей, он находился в Донецке. Предложив ему определенный день, парень написал: «Давайте доживем». Слава Богу, дожили. 

Молодой украинский фотограф Алексей Фурман во время конфликтов и военных действий в нашей стране постоянно находился в их эпицентре. Он побывал во всех так называемых «горячих точках». И пока конфликт не исчерпал себя, фотограф непременно поедет туда еще не раз. Его снимки с удовольствием печатают крупные западные издания. Как и остальных журналистов, жизнь и Алексея заставила разобраться: как все же работать во время таких событий.

– Алексей, твой взгляд на ситуацию в Донецке?

– Около недели я пребывал в Донецке, Харцызске и в Мариуполе. На самом деле, непобывавшему там человеку очень трудно себе представить, что действительно в этом регионе будет происходить. И, когда мы используем такие ярлыки, как «террористы», «боевики», «сепаратисты» или такой, как «мирные российские протестующие», нужно понимать следующее: там очень много разных социальных групп. И очень часто на их отождествлении медиа, ну как бы, «играют». Ведь когда на площади стоят 5 тысяч человек, то это не 5 тысяч сепаратистов. Это 10 сепаратистов. Возможно, нанятых. Может, просто криминальных элементов с оружием, которое они достали где-либо. И 4990 людей, которые просто пришли на эту площадь потому, что они так считают. А называть всех этих людей сепаратистами или мирными протестующими, включая туда и действительно отряды с оружием профессионалов-наемников, которые сейчас работают на Донбассе, нельзя.

Но военные действия, которые там ведутся, теряют поддержку местного населения. Это подтверждается многими историями. Жители Славянска, которые выходили строить баррикады, сейчас больше склоняются к мнению: поскорее бы это все закончилось. Их можно понять. Люди последние 24 года прожили мирно. В принципе, Украина давно не видела войны в своих краях. Если так говорить по-честному, то с 1943 года. Естественно, эти люди, их родители выросли в мирное время, и не хотят никаких военных действий. Но они настолько сильно промыты российской пропагандой, что резко не могут принять власть в Киеве. Считают Нацгвардию «Правым сектором». Мне друг рассказывал, что он видел исследования по количеству упоминаний «Правый сектор» в российских СМИ. На втором месте после «Единой России» используется фраза «Правый сектор» (исследование проводила российская компания public.ru – Авт.). Хотя на самом деле, это манипуляция.

– Киев, Крым, Одесса, Донецк – где наиболее опасные условия для жизни журналистов?

– Трудно, конечно сказать… Я думаю, тут стоит делить как бы на прямую угрозу жизни и непрямую. Что такое прямая угроза? Это попадание в тебя пули и, собственно говоря, конец. С этой точки зрения, очень опасным был Киев 20 февраля. То есть, это время того самого расстрела, о котором все до сих пор говорят. Когда мы тогда с коллегой вышли снимать, то не поднимались выше по Институтской улице. Максимальной линией нашей работы был мост, «Глобус» и Октябрьский дворец. Ну, это было очень опасно. У меня не было бронежилета, у коллеги был. Это настолько прямая угроза, прямее уже некуда. В тебя просто влетает пуля только потому, что ты не понравился снайперу. У меня, например, зеленая куртка считалась идеальной мишенью. 

– А непрямая угроза?

– Непрямая угроза жизни – это Донецк. Потому что регион сам по себе для украинских журналистов практически невозможен для работы, особенно если у них редакционное удостоверение украинских СМИ. Им просто не дают выполнять свои обязанности. Непрямая угроза жизни состоит в том, что тебя могут похитить, отобрать аппаратуру. В конце концов, могут убить. И то не во время освещения, а после похищения. Эта угроза не то чтобы скрытая: она висит в воздухе. Но она тебя не достает так, как пуля. 

Вообще, по Донецку международными информационными агентствами, телеканалами была принята стандартная для таких зон схема работы: с наступлением темноты медиа не покидают гостиницу. И работая в Мариуполе, практически на закате, я могу сказать, что толпа, в которой мы находились, была очень агрессивно настроена. Мои коллеги из Москвы помогли мне сделать аккредитацию, на которой было написано: «Агентство «EPA-Москва». И вооружённые люди, которые ко мне периодически подходили, спрашивали аккредитацию. Когда видели слово «Москва», отвечали: «Добро пожаловать».

Там же (в Мариуполе – Авт.), мне пришлось спасать группу из трех-четырех человек, которые не говорили на русском. Конечно, спасло, что я знаю язык. Он мой родной. Ребятам, у которых родным является украинский, очень тяжело. Потому что русский у тебя должен быть, как говорится на английском, «fluent» (свободно владеющий – Авт.). Вооружённые люди должны это сразу чувствовать. Помогла и аккредитация. Как это смешно не звучит, эти шесть букв много в чем выручили.

– Я думаю, ты хорошо помнишь первое время революции, когда много журналистов получили травмы. Как ты считаешь, причиной этому было не соблюдение правил собственной безопасности, «манера общения» правоохранительных органов с медиа или же приказ бить? 

– Ты знаешь, настолько трудно предсказать действия «Беркута». У меня есть подозрения, что на Банковой был именно приказ бить. Потому что ломали вспышки, били объективы, аппаратуру, по рукам. 

Ну, вот на Грушевского 22 января, когда убили утром Нигояна, я застал вторую и третью атаки «Беркута». В этот момент улица была полностью охвачена этим спецподразделением. Я оказался на самой улице, а журналисты стояли чуть-чуть выше. Там, на повороте на Грушевского, со стороны парковой аллеи есть такая площадочка, откуда все работали. Но меня не устраивал этот кадр, так как было очень далеко. И мне на встречу шли десятки, если не сотни, «Беркута». И только один мне крикнул: «Эй, давай, уходи отсюда». Я отошел, и он не стал меня трогать. Притом в двухсот метрах от меня «5 канал» снимал видео: как бойцы очень жестоко добивали ногами невысокую девочку-журналистку, лежащую на земле. Мне трудно судить их действия, потому что они часто были случайными. Очень большую роль играл человеческий фактор. Если бы один из этой сотни решил просто на мне оторваться, все остальные к нему бы присоединились.

– Наблюдал ли ты, какие ошибки делали журналисты во время освещения этих событий?

– Я не могу сказать, что совались неготовые люди. Украинцы, вообще, народ достаточно осторожный. Но тех, кого я осуждаю, это – молодёжь, юных активистов в жилетах «Пресса». Они фотографировали и тут же брали камень, чтобы кинуть в «Беркут». Честно тебе скажу: если же ты бросил камень, извини, будь готов принять пулю в ответ. И ты понимаешь, если бы они этим подводили себя, а это бросает тень на всех нас. И вот эти полужурналисты, полуактивисты очень сильно затрудняли нашу работу на Майдане. Потому что, например, во время турецких протестов (я попал туда буквально на один вечер), журналисты в жилетках «Пресса» с кучей удостоверений, камер ходили между полицией свободно вот так вот (показывает рукой зигзаг, указывая на свободность передвижения – Авт.), и полиция их не трогала. Теперь представь себе журналистов, которые бы ходили так между «Беркутом» на Банковой… Это нонсенс! «Беркут» просто не дал бы им снимать. 

А вообще, правда, это не касается твоего вопроса, но мне жалко, что очень мало украинских журналистов, особенно фотожурналистов, поехало работать на Восток.

– Думаешь боятся или какая-то другая причина?

– Я не знаю.… У нас есть такая фишка – очень мало кто экспериментирует. У киевских фотожурналистов, особенно тех, кто работает в штате, такое понимание: если мне редакция не оплачивает - я не поеду. Очень трудно, откровенно говоря, это цензурно прокомментировать. Ведь только подумайте, друзья, у вас за 600 км происходит одна из самых больших мировых историй! Сейчас очень много западных фотографов работает в Донецке, не зная языка. А у киевских фотографов есть огромное преимущество в этом. Просто через полгода-год эти фотожурналисты будут отправлять работы на крупные международные фотоконкурсы – и ты увидишь кучу востока, но не увидишь под ними украинских имен. 

В 2012 году, когда у нас мало что происходило, три снимка с Украины выиграли «World Press Photo». Это: портрет девушки из «FEMEN» Гийома Эрбо, портрет девушки с Кривого Рога, больной СПИДом, Брентон Стиртон и серия снимков Дональда Вебера «Комната допросов». Ни один из этих проектов не снят украинскими фотографами. Почему? Потому что лень. 

В Киеве работало очень много фотографов. Некоторые из них раскрутили свои имена, сотрудничая с международными информагентствами. Поскольку столица была не то, что вот эта чашка (Лёша указывает на чашку, которая находится в 30 см. от него – Авт.), она был вот так (направляет ладонь к глазам, указывая на близость – Авт.). До востока мало кто доехал. В Одессу из Киева приехали всего четыре человека. При том, что там была очень большая постсьемка. Ведь в журналистике это тоже важно. Ты не снимешь войну. Война – это снаряды, которые летят в воздухе и разбиваются. Если ты в эпицентре, вероятней всего, погибнеш, так и ничего не сняв. Вся великая мировая фотожурналистика, в основном, поствоенная. Это все то, что на английском называется «consiquens» (последствия – Авт.). 

– Что ты извлёк для себя, работая в горячих точках?

– Подумать, нужно это мне или нет. Если да, то почему. И возможно, если ты не понимаешь – и ехать не стоит. Я почувствовал острую необходимость поехать именно в Одессу, и я это сделал. Дальше, просто все так складывалось, я поехал в Донецк. А когда меня никто не звал туда, я не рыпался. Хотя я понимал, что могу сесть на любой поезд и быть там. В горячих точках очень часто работает правило: если тебя не зовут – не езжай.

У всех фотокорреспондентов, как и других журналистов, есть возможность бывать в местах, куда обычные люди не могут попасть. И ты просто своими глазами рассказываешь о том, что видишь. А человек сам делает для себя выводы. В этом наша миссия.

– Ты публиковался и в украинских, и западных СМИ. Есть какая-то разница в отборе фотографий этими медиа?

– Я бы так не сказал. Единственное это то, что в «EPA» я отправляю художественные фотографии: красивые снимки событий, которые я все же смог сделать, несмотря на сложности. Часто украинским СМИ нужны фотографии-факты. То есть снимок может быть никаким, сделанным на мобильный телефон, но это будет фотофакт. Например, я прекрасно помню снимок, сделанный Мустафой Наемом 20 февраля на Майдане. Фотография была сделана как-то издалека. На ней был просто снайпер, лежащий возле киоска. Фото было увеличено, и все могли увидеть дату и снайпера. А я в этот день в «ЕРА» отправил снимки о том, как уносили раненых и как их лечили. 

Я помню фотографию, сделанную в Крыму или в Донецке, на которой был изображен пайок. На нем виднелся то ли штамп, то ли какая-то символика, слова, которые выдавали принадлежность этого пайка к Российской Федерации. То есть, что этот пайок был выдан российским солдатам. Мне кажется, украинские СМИ такие фотографии публикуют потому, что пытаются давать отпор российским СМИ. И это очень трудно. Конечно, к сожалению, надо признать, что информационную войну мы проиграли с треском.

Еще хочу добавить: если ты работаешь в фотоагентстве, то надо быть готовым, что твои фотографии могут появиться под каким угодно текстом. Если у российского СМИ есть подписка на «EРА», они берут, например, мою фотографию с Мариуполя и пишут: «Нацгвардия подожгла здание и зверски убила 40 человек». 

– У тебя такие случаи были?

– Я не видел, но и не могу отследить. Это может быть легко вот так (делает щелчок большим и средним пальцем – Авт.). Этот процесс может остановить только агентство, но оно руководствуется коммерческими целями.

– Во время этих событий в медиа часто появляются фотографии с убитыми. На некоторые из них, честно говоря, тяжело смотреть. Как ты считаешь, это этично? 

– Как бы там ни было, это правда. И я считаю, что нет ничего плохого в том, чтобы показывать эту правду. Мне 20 февраля вечером одна девочка принесла съемку. Я ее передал одному изданию, но фотографии не напечатали. Потом я понял: наверное, зря это сделал. Съемка была из сгоревшего Дома профсоюзов. Это были практически кадры из фильма «Пираты Карибского моря»: обгоревшие скелеты… Было просто страшно. Наверное, такие кадры передавать не стоит. Видимо, это как раз то, что в советское время называлось «чернухой». То есть совсем за гранью добра и зла. 

Что касается съемки мертвых, похорон, я считаю, такие кадры нужно давать. Потому что они отрезвляют. Мы работали на похоронах в Одессе и Мариуполе, но в отличие от некоторых наших западных коллег, не лезли объективом в гроб. Это не этично, не профессионально и ужасно. Если тебе нужна фотография с похорон, ты можешь просто отойти и сделать общий план. И в этом случае это нужно. Ты тут настолько близко к тому, чтобы нарушить личное пространство родственников, и ты практически его нарушаешь. Но все же есть какая-то тонкая грань между этичной и неэтичной съемкой, и ее надо чувствовать. 

Публикация подготовлена для конкурса журналистских материалов о работе журналистов во время социально-политических и военных конфликтов, организованном общественной организацией «Телекритика» и проектом MYMEDIA при финансовой поддержке Министерства иностранных дел Дании (Danida).

Републикация конкурсных материалов всячески приветствуется, при условии размещения активной гиперссылки на ресурс mymedia.org.ua.

Комментарии

Републикация
Закрыть
Правила републикации материала
  • 1MYMEDIA приветствует использование, перепечатывание и распространение материалов, опубликованных на нашем сайте.
  • 2Обязательным условием использования материалов MYMEDIA является указание их авторства, ресурса mymedia.org.ua как первоисточника и размещение активной ссылки на оригинал материала на нашем сайте.
  • 3Если републикуется лишь часть материала, это обязательно указывается в тексте.
  • 4Не допускаются изменения содержания, имен или фактов, наведенных в материале, а также другие его трансформации, которые влекут за собой искажение смысла и замысла автора.
  • 5MYMEDIA оставляет за собой право в любое время отозвать разрешение на использование материала.

Когда я договаривалась об интервью с Лёшей, он находился в Донецке. Предложив ему определенный день, парень написал: «Давайте доживем». Слава Богу, дожили. 

Молодой украинский фотограф Алексей Фурман во время конфликтов и военных действий в нашей стране постоянно находился в их эпицентре. Он побывал во всех так называемых «горячих точках». И пока конфликт не исчерпал себя, фотограф непременно поедет туда еще не раз. Его снимки с удовольствием печатают крупные западные издания. Как и остальных журналистов, жизнь и Алексея заставила разобраться: как все же работать во время таких событий.

– Алексей, твой взгляд на ситуацию в Донецке?

– Около недели я пребывал в Донецке, Харцызске и в Мариуполе. На самом деле, непобывавшему там человеку очень трудно себе представить, что действительно в этом регионе будет происходить. И, когда мы используем такие ярлыки, как «террористы», «боевики», «сепаратисты» или такой, как «мирные российские протестующие», нужно понимать следующее: там очень много разных социальных групп. И очень часто на их отождествлении медиа, ну как бы, «играют». Ведь когда на площади стоят 5 тысяч человек, то это не 5 тысяч сепаратистов. Это 10 сепаратистов. Возможно, нанятых. Может, просто криминальных элементов с оружием, которое они достали где-либо. И 4990 людей, которые просто пришли на эту площадь потому, что они так считают. А называть всех этих людей сепаратистами или мирными протестующими, включая туда и действительно отряды с оружием профессионалов-наемников, которые сейчас работают на Донбассе, нельзя.

Но военные действия, которые там ведутся, теряют поддержку местного населения. Это подтверждается многими историями. Жители Славянска, которые выходили строить баррикады, сейчас больше склоняются к мнению: поскорее бы это все закончилось. Их можно понять. Люди последние 24 года прожили мирно. В принципе, Украина давно не видела войны в своих краях. Если так говорить по-честному, то с 1943 года. Естественно, эти люди, их родители выросли в мирное время, и не хотят никаких военных действий. Но они настолько сильно промыты российской пропагандой, что резко не могут принять власть в Киеве. Считают Нацгвардию «Правым сектором». Мне друг рассказывал, что он видел исследования по количеству упоминаний «Правый сектор» в российских СМИ. На втором месте после «Единой России» используется фраза «Правый сектор» (исследование проводила российская компания public.ru – Авт.). Хотя на самом деле, это манипуляция.

– Киев, Крым, Одесса, Донецк – где наиболее опасные условия для жизни журналистов?

– Трудно, конечно сказать… Я думаю, тут стоит делить как бы на прямую угрозу жизни и непрямую. Что такое прямая угроза? Это попадание в тебя пули и, собственно говоря, конец. С этой точки зрения, очень опасным был Киев 20 февраля. То есть, это время того самого расстрела, о котором все до сих пор говорят. Когда мы тогда с коллегой вышли снимать, то не поднимались выше по Институтской улице. Максимальной линией нашей работы был мост, «Глобус» и Октябрьский дворец. Ну, это было очень опасно. У меня не было бронежилета, у коллеги был. Это настолько прямая угроза, прямее уже некуда. В тебя просто влетает пуля только потому, что ты не понравился снайперу. У меня, например, зеленая куртка считалась идеальной мишенью. 

– А непрямая угроза?

– Непрямая угроза жизни – это Донецк. Потому что регион сам по себе для украинских журналистов практически невозможен для работы, особенно если у них редакционное удостоверение украинских СМИ. Им просто не дают выполнять свои обязанности. Непрямая угроза жизни состоит в том, что тебя могут похитить, отобрать аппаратуру. В конце концов, могут убить. И то не во время освещения, а после похищения. Эта угроза не то чтобы скрытая: она висит в воздухе. Но она тебя не достает так, как пуля. 

Вообще, по Донецку международными информационными агентствами, телеканалами была принята стандартная для таких зон схема работы: с наступлением темноты медиа не покидают гостиницу. И работая в Мариуполе, практически на закате, я могу сказать, что толпа, в которой мы находились, была очень агрессивно настроена. Мои коллеги из Москвы помогли мне сделать аккредитацию, на которой было написано: «Агентство «EPA-Москва». И вооружённые люди, которые ко мне периодически подходили, спрашивали аккредитацию. Когда видели слово «Москва», отвечали: «Добро пожаловать».

Там же (в Мариуполе – Авт.), мне пришлось спасать группу из трех-четырех человек, которые не говорили на русском. Конечно, спасло, что я знаю язык. Он мой родной. Ребятам, у которых родным является украинский, очень тяжело. Потому что русский у тебя должен быть, как говорится на английском, «fluent» (свободно владеющий – Авт.). Вооружённые люди должны это сразу чувствовать. Помогла и аккредитация. Как это смешно не звучит, эти шесть букв много в чем выручили.

– Я думаю, ты хорошо помнишь первое время революции, когда много журналистов получили травмы. Как ты считаешь, причиной этому было не соблюдение правил собственной безопасности, «манера общения» правоохранительных органов с медиа или же приказ бить? 

– Ты знаешь, настолько трудно предсказать действия «Беркута». У меня есть подозрения, что на Банковой был именно приказ бить. Потому что ломали вспышки, били объективы, аппаратуру, по рукам. 

Ну, вот на Грушевского 22 января, когда убили утром Нигояна, я застал вторую и третью атаки «Беркута». В этот момент улица была полностью охвачена этим спецподразделением. Я оказался на самой улице, а журналисты стояли чуть-чуть выше. Там, на повороте на Грушевского, со стороны парковой аллеи есть такая площадочка, откуда все работали. Но меня не устраивал этот кадр, так как было очень далеко. И мне на встречу шли десятки, если не сотни, «Беркута». И только один мне крикнул: «Эй, давай, уходи отсюда». Я отошел, и он не стал меня трогать. Притом в двухсот метрах от меня «5 канал» снимал видео: как бойцы очень жестоко добивали ногами невысокую девочку-журналистку, лежащую на земле. Мне трудно судить их действия, потому что они часто были случайными. Очень большую роль играл человеческий фактор. Если бы один из этой сотни решил просто на мне оторваться, все остальные к нему бы присоединились.

– Наблюдал ли ты, какие ошибки делали журналисты во время освещения этих событий?

– Я не могу сказать, что совались неготовые люди. Украинцы, вообще, народ достаточно осторожный. Но тех, кого я осуждаю, это – молодёжь, юных активистов в жилетах «Пресса». Они фотографировали и тут же брали камень, чтобы кинуть в «Беркут». Честно тебе скажу: если же ты бросил камень, извини, будь готов принять пулю в ответ. И ты понимаешь, если бы они этим подводили себя, а это бросает тень на всех нас. И вот эти полужурналисты, полуактивисты очень сильно затрудняли нашу работу на Майдане. Потому что, например, во время турецких протестов (я попал туда буквально на один вечер), журналисты в жилетках «Пресса» с кучей удостоверений, камер ходили между полицией свободно вот так вот (показывает рукой зигзаг, указывая на свободность передвижения – Авт.), и полиция их не трогала. Теперь представь себе журналистов, которые бы ходили так между «Беркутом» на Банковой… Это нонсенс! «Беркут» просто не дал бы им снимать. 

А вообще, правда, это не касается твоего вопроса, но мне жалко, что очень мало украинских журналистов, особенно фотожурналистов, поехало работать на Восток.

– Думаешь боятся или какая-то другая причина?

– Я не знаю.… У нас есть такая фишка – очень мало кто экспериментирует. У киевских фотожурналистов, особенно тех, кто работает в штате, такое понимание: если мне редакция не оплачивает - я не поеду. Очень трудно, откровенно говоря, это цензурно прокомментировать. Ведь только подумайте, друзья, у вас за 600 км происходит одна из самых больших мировых историй! Сейчас очень много западных фотографов работает в Донецке, не зная языка. А у киевских фотографов есть огромное преимущество в этом. Просто через полгода-год эти фотожурналисты будут отправлять работы на крупные международные фотоконкурсы – и ты увидишь кучу востока, но не увидишь под ними украинских имен. 

В 2012 году, когда у нас мало что происходило, три снимка с Украины выиграли «World Press Photo». Это: портрет девушки из «FEMEN» Гийома Эрбо, портрет девушки с Кривого Рога, больной СПИДом, Брентон Стиртон и серия снимков Дональда Вебера «Комната допросов». Ни один из этих проектов не снят украинскими фотографами. Почему? Потому что лень. 

В Киеве работало очень много фотографов. Некоторые из них раскрутили свои имена, сотрудничая с международными информагентствами. Поскольку столица была не то, что вот эта чашка (Лёша указывает на чашку, которая находится в 30 см. от него – Авт.), она был вот так (направляет ладонь к глазам, указывая на близость – Авт.). До востока мало кто доехал. В Одессу из Киева приехали всего четыре человека. При том, что там была очень большая постсьемка. Ведь в журналистике это тоже важно. Ты не снимешь войну. Война – это снаряды, которые летят в воздухе и разбиваются. Если ты в эпицентре, вероятней всего, погибнеш, так и ничего не сняв. Вся великая мировая фотожурналистика, в основном, поствоенная. Это все то, что на английском называется «consiquens» (последствия – Авт.). 

– Что ты извлёк для себя, работая в горячих точках?

– Подумать, нужно это мне или нет. Если да, то почему. И возможно, если ты не понимаешь – и ехать не стоит. Я почувствовал острую необходимость поехать именно в Одессу, и я это сделал. Дальше, просто все так складывалось, я поехал в Донецк. А когда меня никто не звал туда, я не рыпался. Хотя я понимал, что могу сесть на любой поезд и быть там. В горячих точках очень часто работает правило: если тебя не зовут – не езжай.

У всех фотокорреспондентов, как и других журналистов, есть возможность бывать в местах, куда обычные люди не могут попасть. И ты просто своими глазами рассказываешь о том, что видишь. А человек сам делает для себя выводы. В этом наша миссия.

– Ты публиковался и в украинских, и западных СМИ. Есть какая-то разница в отборе фотографий этими медиа?

– Я бы так не сказал. Единственное это то, что в «EPA» я отправляю художественные фотографии: красивые снимки событий, которые я все же смог сделать, несмотря на сложности. Часто украинским СМИ нужны фотографии-факты. То есть снимок может быть никаким, сделанным на мобильный телефон, но это будет фотофакт. Например, я прекрасно помню снимок, сделанный Мустафой Наемом 20 февраля на Майдане. Фотография была сделана как-то издалека. На ней был просто снайпер, лежащий возле киоска. Фото было увеличено, и все могли увидеть дату и снайпера. А я в этот день в «ЕРА» отправил снимки о том, как уносили раненых и как их лечили. 

Я помню фотографию, сделанную в Крыму или в Донецке, на которой был изображен пайок. На нем виднелся то ли штамп, то ли какая-то символика, слова, которые выдавали принадлежность этого пайка к Российской Федерации. То есть, что этот пайок был выдан российским солдатам. Мне кажется, украинские СМИ такие фотографии публикуют потому, что пытаются давать отпор российским СМИ. И это очень трудно. Конечно, к сожалению, надо признать, что информационную войну мы проиграли с треском.

Еще хочу добавить: если ты работаешь в фотоагентстве, то надо быть готовым, что твои фотографии могут появиться под каким угодно текстом. Если у российского СМИ есть подписка на «EРА», они берут, например, мою фотографию с Мариуполя и пишут: «Нацгвардия подожгла здание и зверски убила 40 человек». 

– У тебя такие случаи были?

– Я не видел, но и не могу отследить. Это может быть легко вот так (делает щелчок большим и средним пальцем – Авт.). Этот процесс может остановить только агентство, но оно руководствуется коммерческими целями.

– Во время этих событий в медиа часто появляются фотографии с убитыми. На некоторые из них, честно говоря, тяжело смотреть. Как ты считаешь, это этично? 

– Как бы там ни было, это правда. И я считаю, что нет ничего плохого в том, чтобы показывать эту правду. Мне 20 февраля вечером одна девочка принесла съемку. Я ее передал одному изданию, но фотографии не напечатали. Потом я понял: наверное, зря это сделал. Съемка была из сгоревшего Дома профсоюзов. Это были практически кадры из фильма «Пираты Карибского моря»: обгоревшие скелеты… Было просто страшно. Наверное, такие кадры передавать не стоит. Видимо, это как раз то, что в советское время называлось «чернухой». То есть совсем за гранью добра и зла. 

Что касается съемки мертвых, похорон, я считаю, такие кадры нужно давать. Потому что они отрезвляют. Мы работали на похоронах в Одессе и Мариуполе, но в отличие от некоторых наших западных коллег, не лезли объективом в гроб. Это не этично, не профессионально и ужасно. Если тебе нужна фотография с похорон, ты можешь просто отойти и сделать общий план. И в этом случае это нужно. Ты тут настолько близко к тому, чтобы нарушить личное пространство родственников, и ты практически его нарушаешь. Но все же есть какая-то тонкая грань между этичной и неэтичной съемкой, и ее надо чувствовать. 

Публикация подготовлена для конкурса журналистских материалов о работе журналистов во время социально-политических и военных конфликтов, организованном общественной организацией «Телекритика» и проектом MYMEDIA при финансовой поддержке Министерства иностранных дел Дании (Danida).

Републикация конкурсных материалов всячески приветствуется, при условии размещения активной гиперссылки на ресурс mymedia.org.ua.

Копировать в буфер обмена
Подписаться на новости
Закрыть
Отписаться от новостей
Закрыть
Опрос
Закрыть
  • 1Какой стол вам нравится?*
  • 2На каком стуле вам удобнее сидеть?*
    На кресле
    На электрическом стуле
    На табуретке
  • 3Как вы провели лето? *