Статьи

MYMEDIA узнали, как в Kyiv Post организована работа журналистов в горячих точках и почему они готовы туда ехать.

Об этом рассказала фотокорреспондент Kyiv Post Анастасия Власова, за плечами которой десяток поездок в зоны конфликтов и военных действий (часть из них профинансирована проектом MYMEDIA). Сначала был Крым с его «зелеными человечками», потом — Донбасс с настоящими боями, жертвами и разрушениями. 

«За год я успела привыкнуть к телам убитых. Перестала ощущать психологическую тяжесть от фотографий мертвых людей», — сознается Анастасия. Сам Kyiv Post подобных фото не публикует. Такова политика издания, и Настя с ней, кстати говоря, не совсем согласна.

 Почему — рассказывает в интервью. А еще — делится опытом поездок и наблюдениями о том, чем отличается работа по разные стороны фронта, работа фотографа и журналиста, мужчины и женщины в зоне военных действий.

 О первых поездках в горячие точки

Все журналисты прошли практику Майдана, были уже кое-как подготовлены и «решаться» на поездку на Донбасс не пришлось. Ты просто ехал, потому что это твоя работа. На Майдане было страшнее. Все в первый раз, все новое. Помню, тогда больше всего боялась, что в меня кинут светошумовую гранату — это с журналистами происходило довольно часто, боялась резиновых пуль и снайперов. 

Майдан закалил морально — я научилась, несмотря на страх пострадать физически, думать, какой кадр сделать, как оставаться в безопасности, как перемещаться и куда бежать, если придется.
 
Майдан, декабрь 2013

 

В Крыму был не столько страх пострадать физически, сколько сильное психологическое напряжение и давление. Российским казакам не нравилось слышать, что мы украинские журналисты и работаем на украинскую газету. Правда, было страшно сказать, кто ты и на кого работаешь. Важно было удержаться и не начать говорить о своих проукраинских настроениях, оставаться лояльными к местным, чтобы не пострадать и иметь возможность нормально работать.

А первая поездка на Донбасс получилась спонтанно и абсолютно неожиданно. Мы вообще ехали в Одессу, думали, что-то должно случиться там. Но вдруг вспыхнули события в Луганске, и мы направились туда, потом в Славянск. Тогда еще никто не мог подумать, что эта волна протестов может перерасти в происходящее на востоке сегодня.

О подготовке к командировкам

 Обычно мы едем на 2-3 недели. Перед поездкой всегда составляем план: куда ехать, с кем там встречаться. Хорошо наперед иметь список историй, которые хочешь привезти. Если выехать без плана, можно вернуться ни с чем. В то же время, нужно быть готовым, что на месте твои планы могут кардинально поменяться.

 Редакция Kyiv Post дает каждому журналисту бронежилет, каску и аптечку. Еще у нас есть часы с GPS, на случай, если потеряемся. Мне лично подарили баллистические очки для защиты глаз — фотографам они бывают нужны чаще, чем журналистам.

Первый тренинг по безопасности при работе в зонах боевых действий я прошла не так давно — в сентябре или октябре 2014 года. Уже после того, как у меня было три командировки на Донбасс и одна в Крым. До этого я работала на интуиции и учились на собственных ошибках, ситуациях и советах более опытных коллег. Но когда пошла на тренинг, выяснилось, что интуиция не обманывала, и всё так и работает, как я делала.

В Украине проводится очень мало тренингов, на которых реально учат работать в условиях боевых действий. Стоящие тренинги чаще проходят за границей, стоят дорого и туда в основном отправляют журналистов и фотографов международных агентств

Эти тренинги очень практичны и потому полезны — они дают хорошую базу и помогают выработать собственный алгоритм действий в разных ситуациях. Научиться четко понимать, что правильно, а что — нет. То есть, если во время обстрела хочется спрятаться за стену — это правильное решение, просто нужно выбрать правильную стену. В Украине подобный тренинг проводил Институт массовой информации, я подалась, но почему-то не прошла отбор. Наверное, решили, что у меня слишком много опыта.

Кое-что из услышанного на тренингах довелось применить на практике. На тренинге от Internews польский спецназовец учил, как вести себя при допросе. Потом у меня был случай в Донецке в конце декабря, когда нас задержала бригада «Восток» и меня три часа допрашивали. Советы спецназовца действительно помогли. Например, он учил при допросе смотреть человеку на нос. В идеале говорящий правду смотрит собеседнику в глаза, а пытающийся что-то утаить, наоборот, отводит взгляд. Если ты смотришь на нос, то человек, который тебя слушает, не видит разницы.

О поддержке редакции и плане на экстренные случаи

Во время командировки мы каждые пару часов сообщаем редакции, где находимся, всё ли с нами в порядке и что вообще происходит. Там всегда есть человек, который нас координирует, фиксирует все наши передвижения и звонит, если мы долго не выходим на связь. Иногда это может быть редактор, но обычно редакторы очень заняты, поэтому чаще всего координатором выступает другой журналист.

Также у нас есть групповой редакционный чат. Туда мы пишем, где и с кем мы будем в такой-то день и время. Указываем пункт, куда движемся, кто наш водитель, кто с нами в машине, их номера телефонов. Также я указываю наш полный маршрут, чтобы в случае, если мы не выходим на связь, в редакции знали, куда мы собирались и где нас искать.

Если мы попадем в плен или нас задержат, редакция начнет бить тревогу, распространять сообщение в прессе и соцсетях, свяжется с международными наблюдателями, чтобы это оказало давление на наших захватчиков и те были вынуждены нас отпустить

Об организации работы на месте 

В последние поездки я не беру с собой ноутбук — хотя сначала брала. Обычно когда едешь в горячую точку, большую часть времени проводишь в машине, переезжая из городка в городок, и было бы удобно работать в дороге или останавливаясь где-то в кафе.  

Широкино, солдат батальона "Донбасс", апрель 2015

 

Но я стараюсь брать с собой минимум вещей и носителей информации, которые можно проверить. Когда я была в Донецке, повезло — с собой был макбук, а не обычный ноут, и те, кто меня допрашивал, не знали, как ним толком пользоваться. Поэтому ничего не нашли. 

На Донбассе всегда стараюсь жить в гостинице. Это дороже, но, мне кажется, намного безопаснее и удобнее, чем на квартирах. Получая аккредитацию, ты указываешь место, где будешь жить, пребывая на территории «ДНР». Это увеличивает риск нежданного визита.

В гостиницах много других журналистов, которые в случае чего могут заметить, что тебя долго нет. Вероятность, что в номер кто-то вломится, устроит обыск или что-то заберет значительно меньше, чем на квартирах

Опять-таки — из-за того, что журналисты об этом узнают, напишут и поднимется большой скандал.

Лучше, чтобы в машине, в которой вы перемещаетесь, были коллеги из еще какого-то издания — так безопаснее. Обычно я езжу со своим другом-фотографом, который работает в Associated Press. Мы координируем свою работу и пытаемся выбивать командировки у своих изданий на одно и то же время. Перемещаться вдвоем не так страшно, да и выходит дешевле. Одна голова хорошо, а две — лучше. Например, когда у тебя закончились идеи — куда поехать и что сделать — они могут появиться у твоего коллеги.

Чаще всего я ездила в командировки с женщинами-журналистками. Иногда тот факт, что ты — женщина, облегчает работу. Иногда наоборот. Как-то один журналист-мужчина из Reuters увидел мои фото с окопов и спросил, как это солдаты меня туда пустили. Говорю, мол, приехала поснимать блокпост, смотрю — солдаты, которые там стояли, начали куда-то двигаться. Я за ними. Тут их командир спрашивает: «Дитино, ти з нами?» С вами, говорю. Так и попала. На что мой собеседник удивился. Говорит, ему в таких случаях кричат — «А ты какого хрена с нами поперся? Вали отсюда».

 

Работа фотографа VS журналиста

Фотографу всегда надо подходить ближе. Если мы приезжаем на позиции, журналисту достаточно постоять около дома, поговорить с солдатами, которые были в окопах, спросить про их ощущения.

Фотограф же так сделать не может — ему нужно вместе с этими солдатами полезть в окоп и отснять то, что они видели и пережили

Вот такой живой пример — у меня была съемка на месте крушения «Боинга МН17». Пришлось ходить по полю, где были раскиданы трупы и части тел, внимательно всё это разглядывать — иначе как ты поймешь, что именно снимаешь. В тот день моя напарница-журналистка сказала, что рада, что она не фотограф и что ей не пришлось всего этого видеть c такого близкого расстояния.

Я часто езжу с журналистами, но передвигаться постоянно с одной и той же командой получается не всегда. У фотографа намного больше времени, чем у журналиста. Ведь основную работу я делаю на месте, прямо в процессе поездки, а журналист там только собирает информацию, а пишет текст уже в гостинице или в кафе, и это занимает много времени. Я не могу себе позволить ждать его и просто просиживать без дела. Часто пока мой коллега-журналист отписывается, я еду куда-то с другими журналистами.

Никогда не прячу камеру. По идее, сначала нужно спросить разрешение на съемку, а потом уже клацать. Я так не делаю. Иначе момент будет потерян. Я просто вижу интересный кадр и понимаю, что нужно его зафиксировать. В то же время, я даю понять, что собираюсь фотографировать — медленно подымаю камеру вверх, и таким образом человек понимает мое намерение. Если он против — он или закрывается рукой, или прямо просит не фотографировать. Тогда я не фотографирую.

Широкино, Донецкая область, апрель 2015

Первое, что делаем, приехав на блокпост или какую-то базу — много ходим, рассказываем всем, что мы журналисты, просим разрешения поработать в этом месте. Обязательно нужно получить разрешение на съемку у командира — солдатам важно знать, что их руководство в курсе и не против.

 

О снимках тел убитых

В Kyiv Post очень консервативная политика по поводу фотографий тел убитых — после крушения «Боинга» мы не публиковали снимков жертв крушения. Публиковали обломки, личные вещи, солдат-спасателей, которые выносили тела на носилках, но те были закрыты черной клеенкой. 

Я считаю, что совсем не показывать тела тоже неправильно. Читатель — как ребенок, его нужно воспитывать. От того, что ему показываешь, зависит то, как он воспринимает современный мир и всё, что в нем происходит.

 
Работники выносят обломки упавшего "Боинг МН17", июль 2014

 

Поэтому я стала так активно заниматься темой Донбасса — люди не замечают и не воспринимают всерьез того горя и бед, которые на себе чувствуют живущие в зонах боевых действий. Я всегда была приверженцем теории Чехова о том, что около дверей каждого счастливого и состоятельного человека всегда должен стоять маленький человечек с молоточком, который будет стучать и напоминать, что в мире есть нуждающиеся. Думаю, журналист должен быть именно этим человечком с молоточком.

Чтобы люди поняли всю серьезность и ужас того, что происходит, иногда нужно заставить их испугаться и ужаснуться. Но чтобы заставить кого-то вздрогнуть от фотографии, фотографу самому нужно над ней расплакаться

Без фотографии не бывает доказательств массовой бойни и резни. Если взять интервью у жертвы, то просто ее слова и воспоминания мы воспримем как слишком субъективные. А вот фотография воспринимается как объективное доказательство того, что события происходили на самом деле.

Я для себя разграничиваю ужас и отвращение. Кишки и мозги — это отвращение, которое отнимает желание смотреть на фотографию. Моя же задача сделать так, чтобы человек, посмотрев на фотографию, почувствовал ужас.

О работе по ту сторону фронта

Последняя моя поездка в «ДНР» была в декабре прошлого года. Мне и психологически очень сложно там работать, и физически — ведь когда поймут, что я из Украины, мне нигде не будут разрешать снимать. Была там также в ноябре, когда снимали «выборы» в «ДНР». Вообще туда лучше ехать, когда происходят какие-то массовые события — тогда у местных не возникает вопросов, почему мы к ним едем — причина вполне очевидна. 

Украинским журналистам с доступом очень сложно. Одной нашей журналистке отказали в аккредитации «ДНР» из-за того, что она работает в Kyiv Post. Притом что раньше в Донецке вообще мало кто знал, что есть такое издание. Но после скандального интервью с Моторолой [один из полевых командиров «Донецкой Народной Республики»], в котором он сказал, что убил 15 человек, многие узнали о газете, потому что все издания, которые писали об этом, ссылались на Kyiv Post.

Поселок Мироновский под Дебальцево, женщина в ожидании гуманитарной помощи февраль 2015

На самом деле, само слово Kyiv в названии — уже плохо. Даже проукраинская газета, которая называется, условно, «Огонек», не так бы резала слух, как газета Kyiv Post. В последнее время ради безопасности условились не говорить, что работаем на Kyiv Post. Называем другие проекты. Делаем это, чтобы не возникало реплик, мол «так вы украинцы, поддерживаете украинцев, ваши в нас стреляют» и т. д. За такое можно и в подвал сесть.

С американскими журналистами мы находимся примерно в одной ситуации — в «ДНР» одинаково не любят и украинцев, и американцев. В их представлении Америка — враг России. Европейским и скандинавским журналистами легче получить доступ — к ним местные не проявляют какой-то открытой позиции, против них нет аргументов вроде «Обама послал на нас ракеты». 

В «ДНР» много итальянских и французских журналистов, потому что отношение Италии и Франции в этой войне не ярко выражено. Им легче дают аккредитацию. Например, если у меня при проверке найдут снимки украинских военных на украинской стороне, то реакция будет в разы хуже, чем если те же снимки найдут у тех же французов.

 

Об опасности и безопасности

Как-то мы ехали в Широкино вместе с ОБСЕ. Они могут разрешить поехать с ними, но при этом всегда предупреждают, что едут быстро и не останавливаются. И если вы вдруг потеряетесь, отстанете, вас ждать не станут и гарантировать вашу безопасность не будут.

И вот наши машины пропустили на украинском блокпосту, передали по рации тем, кто в окопах, что мы едем вместе с ОБСЕ, но, видимо, ребята не услышали, и начали стрелять по нашей машине. Без попаданий, но дали понять, что нужно остановиться. Мы остановились. Они проверили, действительно ли мы с ОБСЕ, и разрешили ехать дальше. Но машина ОБСЕ была уже далеко впереди, а сами мы не рискнули ехать. 

ОБСЕ в Широкино, возле Мариуполя, Донецкая область, апрель 2015

 

Всегда обещаем редакции, что не будем лезть туда, где действительно опасно. Потом всё равно лезем. Это уже профессиональная привычка — даже если редакция говорит тебе не ехать на позиции и не подвергать себя опасности, ты всё равно поедешь, потому что профессионал и хочешь делать свое дело качественно.

Один американский фотограф, с которым довелось работать, рассказал об их выражении «солдат хорош сто дней». Самые важные — первые дни пребывания на фронте. Если не убили за это время, то скорее всего уже не убьют, потому что солдат становится более опытным. Но когда срок переваливает за сотню дней, риск быть убитым увеличивается. Солдат, ослепленный своим опытом, теряет осторожность.

С журналистами подобная история. У меня как-то тоже было ощущение, что я могу ездить в Донецк и ничего не бояться — меня уже задерживали, допрашивали, обыскивали, как себя вести — знаю, меня уже знают. Но потом поняла, что это всё иллюзия. И остановилась. 

Находясь в зоне боевых действий, очень важно прислушиваться к интуиции. В обычной жизни можно не заметить плохое предчувствие, махнуть рукой и подумать: «А, ерунда, наверное, встала не с той ноги». На войне же если ты чувствуешь, что чего-то лучше не делать — лучше действительно не делать.

О посттравматическом синдроме

За год регулярных поездок в зону АТО я успела привыкнуть к телам убитых. После съемок крушения «Боинга МН17» ни один труп не страшен. Первый раз я увидела мертвое тело 20 февраля на Майдане — тогда работала в госпитале в гостинице «Украина». Это было мое первое столкновение со смертью.

Майдан, декабрь 2013

Сейчас я понимаю, что перестала ощущать психологическую тяжесть от фотографий мертвых людей. Теперь ощущаю лишь практические неудобства — как добраться до места съемки, проблемы логистики и доступа.

После пребывания в зоне конфликта меняется восприятие действительности. Даже такие бытовые предметы, как барная стойка, мимо воли оцениваешь как объект, за которым удобно прятаться при обстреле. Когда же просто идешь по мирной улице и слышишь какой-то громкий хлопок, тебя автоматически тянет к земле. Такие вещи входят в повседневные привычки журналистов, которые часто ездят на Донбасс.

Когда приезжаешь из зоны конфликта — не можешь говорить ни о чем, кроме войны. Раньше, когда возвращалась, мне было дико слышать, как мои друзья и коллеги разговаривают о совершенно житейской чепухе вроде маникюров или походов в клубы. Потом поняла, что превращаюсь в какого-то монстра, и начала учиться абстрагироваться. Это непросто. Но если не уметь абстрагироваться, можно сойти с ума.

Кажется, в последнее время у меня начало получаться — я уже могу по возвращении без зазрения совести пойти погулять с друзьями. До этого всегда преследовало ощущение, что настоящая жизнь происходит там, на Донбассе. А тут люди живут в какой-то матрице и не задумываются, что в нескольких часах езды отсюда идет война, люди погибают, у них нечего есть и они живут в подвалах.

Комментарии

Републикация
Закрыть
Правила републикации материала
  • 1MYMEDIA приветствует использование, перепечатывание и распространение материалов, опубликованных на нашем сайте.
  • 2Обязательным условием использования материалов MYMEDIA является указание их авторства, ресурса mymedia.org.ua как первоисточника и размещение активной ссылки на оригинал материала на нашем сайте.
  • 3Если републикуется лишь часть материала, это обязательно указывается в тексте.
  • 4Не допускаются изменения содержания, имен или фактов, наведенных в материале, а также другие его трансформации, которые влекут за собой искажение смысла и замысла автора.
  • 5MYMEDIA оставляет за собой право в любое время отозвать разрешение на использование материала.

MYMEDIA узнали, как в Kyiv Post организована работа журналистов в горячих точках и почему они готовы туда ехать.

Об этом рассказала фотокорреспондент Kyiv Post Анастасия Власова, за плечами которой десяток поездок в зоны конфликтов и военных действий (часть из них профинансирована проектом MYMEDIA). Сначала был Крым с его «зелеными человечками», потом — Донбасс с настоящими боями, жертвами и разрушениями. 

«За год я успела привыкнуть к телам убитых. Перестала ощущать психологическую тяжесть от фотографий мертвых людей», — сознается Анастасия. Сам Kyiv Post подобных фото не публикует. Такова политика издания, и Настя с ней, кстати говоря, не совсем согласна.

 Почему — рассказывает в интервью. А еще — делится опытом поездок и наблюдениями о том, чем отличается работа по разные стороны фронта, работа фотографа и журналиста, мужчины и женщины в зоне военных действий.

 О первых поездках в горячие точки

Все журналисты прошли практику Майдана, были уже кое-как подготовлены и «решаться» на поездку на Донбасс не пришлось. Ты просто ехал, потому что это твоя работа. На Майдане было страшнее. Все в первый раз, все новое. Помню, тогда больше всего боялась, что в меня кинут светошумовую гранату — это с журналистами происходило довольно часто, боялась резиновых пуль и снайперов. 

Майдан закалил морально — я научилась, несмотря на страх пострадать физически, думать, какой кадр сделать, как оставаться в безопасности, как перемещаться и куда бежать, если придется.
 
Майдан, декабрь 2013

 

В Крыму был не столько страх пострадать физически, сколько сильное психологическое напряжение и давление. Российским казакам не нравилось слышать, что мы украинские журналисты и работаем на украинскую газету. Правда, было страшно сказать, кто ты и на кого работаешь. Важно было удержаться и не начать говорить о своих проукраинских настроениях, оставаться лояльными к местным, чтобы не пострадать и иметь возможность нормально работать.

А первая поездка на Донбасс получилась спонтанно и абсолютно неожиданно. Мы вообще ехали в Одессу, думали, что-то должно случиться там. Но вдруг вспыхнули события в Луганске, и мы направились туда, потом в Славянск. Тогда еще никто не мог подумать, что эта волна протестов может перерасти в происходящее на востоке сегодня.

О подготовке к командировкам

 Обычно мы едем на 2-3 недели. Перед поездкой всегда составляем план: куда ехать, с кем там встречаться. Хорошо наперед иметь список историй, которые хочешь привезти. Если выехать без плана, можно вернуться ни с чем. В то же время, нужно быть готовым, что на месте твои планы могут кардинально поменяться.

 Редакция Kyiv Post дает каждому журналисту бронежилет, каску и аптечку. Еще у нас есть часы с GPS, на случай, если потеряемся. Мне лично подарили баллистические очки для защиты глаз — фотографам они бывают нужны чаще, чем журналистам.

Первый тренинг по безопасности при работе в зонах боевых действий я прошла не так давно — в сентябре или октябре 2014 года. Уже после того, как у меня было три командировки на Донбасс и одна в Крым. До этого я работала на интуиции и учились на собственных ошибках, ситуациях и советах более опытных коллег. Но когда пошла на тренинг, выяснилось, что интуиция не обманывала, и всё так и работает, как я делала.

В Украине проводится очень мало тренингов, на которых реально учат работать в условиях боевых действий. Стоящие тренинги чаще проходят за границей, стоят дорого и туда в основном отправляют журналистов и фотографов международных агентств

Эти тренинги очень практичны и потому полезны — они дают хорошую базу и помогают выработать собственный алгоритм действий в разных ситуациях. Научиться четко понимать, что правильно, а что — нет. То есть, если во время обстрела хочется спрятаться за стену — это правильное решение, просто нужно выбрать правильную стену. В Украине подобный тренинг проводил Институт массовой информации, я подалась, но почему-то не прошла отбор. Наверное, решили, что у меня слишком много опыта.

Кое-что из услышанного на тренингах довелось применить на практике. На тренинге от Internews польский спецназовец учил, как вести себя при допросе. Потом у меня был случай в Донецке в конце декабря, когда нас задержала бригада «Восток» и меня три часа допрашивали. Советы спецназовца действительно помогли. Например, он учил при допросе смотреть человеку на нос. В идеале говорящий правду смотрит собеседнику в глаза, а пытающийся что-то утаить, наоборот, отводит взгляд. Если ты смотришь на нос, то человек, который тебя слушает, не видит разницы.

О поддержке редакции и плане на экстренные случаи

Во время командировки мы каждые пару часов сообщаем редакции, где находимся, всё ли с нами в порядке и что вообще происходит. Там всегда есть человек, который нас координирует, фиксирует все наши передвижения и звонит, если мы долго не выходим на связь. Иногда это может быть редактор, но обычно редакторы очень заняты, поэтому чаще всего координатором выступает другой журналист.

Также у нас есть групповой редакционный чат. Туда мы пишем, где и с кем мы будем в такой-то день и время. Указываем пункт, куда движемся, кто наш водитель, кто с нами в машине, их номера телефонов. Также я указываю наш полный маршрут, чтобы в случае, если мы не выходим на связь, в редакции знали, куда мы собирались и где нас искать.

Если мы попадем в плен или нас задержат, редакция начнет бить тревогу, распространять сообщение в прессе и соцсетях, свяжется с международными наблюдателями, чтобы это оказало давление на наших захватчиков и те были вынуждены нас отпустить

Об организации работы на месте 

В последние поездки я не беру с собой ноутбук — хотя сначала брала. Обычно когда едешь в горячую точку, большую часть времени проводишь в машине, переезжая из городка в городок, и было бы удобно работать в дороге или останавливаясь где-то в кафе.  

Широкино, солдат батальона "Донбасс", апрель 2015

 

Но я стараюсь брать с собой минимум вещей и носителей информации, которые можно проверить. Когда я была в Донецке, повезло — с собой был макбук, а не обычный ноут, и те, кто меня допрашивал, не знали, как ним толком пользоваться. Поэтому ничего не нашли. 

На Донбассе всегда стараюсь жить в гостинице. Это дороже, но, мне кажется, намного безопаснее и удобнее, чем на квартирах. Получая аккредитацию, ты указываешь место, где будешь жить, пребывая на территории «ДНР». Это увеличивает риск нежданного визита.

В гостиницах много других журналистов, которые в случае чего могут заметить, что тебя долго нет. Вероятность, что в номер кто-то вломится, устроит обыск или что-то заберет значительно меньше, чем на квартирах

Опять-таки — из-за того, что журналисты об этом узнают, напишут и поднимется большой скандал.

Лучше, чтобы в машине, в которой вы перемещаетесь, были коллеги из еще какого-то издания — так безопаснее. Обычно я езжу со своим другом-фотографом, который работает в Associated Press. Мы координируем свою работу и пытаемся выбивать командировки у своих изданий на одно и то же время. Перемещаться вдвоем не так страшно, да и выходит дешевле. Одна голова хорошо, а две — лучше. Например, когда у тебя закончились идеи — куда поехать и что сделать — они могут появиться у твоего коллеги.

Чаще всего я ездила в командировки с женщинами-журналистками. Иногда тот факт, что ты — женщина, облегчает работу. Иногда наоборот. Как-то один журналист-мужчина из Reuters увидел мои фото с окопов и спросил, как это солдаты меня туда пустили. Говорю, мол, приехала поснимать блокпост, смотрю — солдаты, которые там стояли, начали куда-то двигаться. Я за ними. Тут их командир спрашивает: «Дитино, ти з нами?» С вами, говорю. Так и попала. На что мой собеседник удивился. Говорит, ему в таких случаях кричат — «А ты какого хрена с нами поперся? Вали отсюда».

 

Работа фотографа VS журналиста

Фотографу всегда надо подходить ближе. Если мы приезжаем на позиции, журналисту достаточно постоять около дома, поговорить с солдатами, которые были в окопах, спросить про их ощущения.

Фотограф же так сделать не может — ему нужно вместе с этими солдатами полезть в окоп и отснять то, что они видели и пережили

Вот такой живой пример — у меня была съемка на месте крушения «Боинга МН17». Пришлось ходить по полю, где были раскиданы трупы и части тел, внимательно всё это разглядывать — иначе как ты поймешь, что именно снимаешь. В тот день моя напарница-журналистка сказала, что рада, что она не фотограф и что ей не пришлось всего этого видеть c такого близкого расстояния.

Я часто езжу с журналистами, но передвигаться постоянно с одной и той же командой получается не всегда. У фотографа намного больше времени, чем у журналиста. Ведь основную работу я делаю на месте, прямо в процессе поездки, а журналист там только собирает информацию, а пишет текст уже в гостинице или в кафе, и это занимает много времени. Я не могу себе позволить ждать его и просто просиживать без дела. Часто пока мой коллега-журналист отписывается, я еду куда-то с другими журналистами.

Никогда не прячу камеру. По идее, сначала нужно спросить разрешение на съемку, а потом уже клацать. Я так не делаю. Иначе момент будет потерян. Я просто вижу интересный кадр и понимаю, что нужно его зафиксировать. В то же время, я даю понять, что собираюсь фотографировать — медленно подымаю камеру вверх, и таким образом человек понимает мое намерение. Если он против — он или закрывается рукой, или прямо просит не фотографировать. Тогда я не фотографирую.

Широкино, Донецкая область, апрель 2015

Первое, что делаем, приехав на блокпост или какую-то базу — много ходим, рассказываем всем, что мы журналисты, просим разрешения поработать в этом месте. Обязательно нужно получить разрешение на съемку у командира — солдатам важно знать, что их руководство в курсе и не против.

 

О снимках тел убитых

В Kyiv Post очень консервативная политика по поводу фотографий тел убитых — после крушения «Боинга» мы не публиковали снимков жертв крушения. Публиковали обломки, личные вещи, солдат-спасателей, которые выносили тела на носилках, но те были закрыты черной клеенкой. 

Я считаю, что совсем не показывать тела тоже неправильно. Читатель — как ребенок, его нужно воспитывать. От того, что ему показываешь, зависит то, как он воспринимает современный мир и всё, что в нем происходит.

 
Работники выносят обломки упавшего "Боинг МН17", июль 2014

 

Поэтому я стала так активно заниматься темой Донбасса — люди не замечают и не воспринимают всерьез того горя и бед, которые на себе чувствуют живущие в зонах боевых действий. Я всегда была приверженцем теории Чехова о том, что около дверей каждого счастливого и состоятельного человека всегда должен стоять маленький человечек с молоточком, который будет стучать и напоминать, что в мире есть нуждающиеся. Думаю, журналист должен быть именно этим человечком с молоточком.

Чтобы люди поняли всю серьезность и ужас того, что происходит, иногда нужно заставить их испугаться и ужаснуться. Но чтобы заставить кого-то вздрогнуть от фотографии, фотографу самому нужно над ней расплакаться

Без фотографии не бывает доказательств массовой бойни и резни. Если взять интервью у жертвы, то просто ее слова и воспоминания мы воспримем как слишком субъективные. А вот фотография воспринимается как объективное доказательство того, что события происходили на самом деле.

Я для себя разграничиваю ужас и отвращение. Кишки и мозги — это отвращение, которое отнимает желание смотреть на фотографию. Моя же задача сделать так, чтобы человек, посмотрев на фотографию, почувствовал ужас.

О работе по ту сторону фронта

Последняя моя поездка в «ДНР» была в декабре прошлого года. Мне и психологически очень сложно там работать, и физически — ведь когда поймут, что я из Украины, мне нигде не будут разрешать снимать. Была там также в ноябре, когда снимали «выборы» в «ДНР». Вообще туда лучше ехать, когда происходят какие-то массовые события — тогда у местных не возникает вопросов, почему мы к ним едем — причина вполне очевидна. 

Украинским журналистам с доступом очень сложно. Одной нашей журналистке отказали в аккредитации «ДНР» из-за того, что она работает в Kyiv Post. Притом что раньше в Донецке вообще мало кто знал, что есть такое издание. Но после скандального интервью с Моторолой [один из полевых командиров «Донецкой Народной Республики»], в котором он сказал, что убил 15 человек, многие узнали о газете, потому что все издания, которые писали об этом, ссылались на Kyiv Post.

Поселок Мироновский под Дебальцево, женщина в ожидании гуманитарной помощи февраль 2015

На самом деле, само слово Kyiv в названии — уже плохо. Даже проукраинская газета, которая называется, условно, «Огонек», не так бы резала слух, как газета Kyiv Post. В последнее время ради безопасности условились не говорить, что работаем на Kyiv Post. Называем другие проекты. Делаем это, чтобы не возникало реплик, мол «так вы украинцы, поддерживаете украинцев, ваши в нас стреляют» и т. д. За такое можно и в подвал сесть.

С американскими журналистами мы находимся примерно в одной ситуации — в «ДНР» одинаково не любят и украинцев, и американцев. В их представлении Америка — враг России. Европейским и скандинавским журналистами легче получить доступ — к ним местные не проявляют какой-то открытой позиции, против них нет аргументов вроде «Обама послал на нас ракеты». 

В «ДНР» много итальянских и французских журналистов, потому что отношение Италии и Франции в этой войне не ярко выражено. Им легче дают аккредитацию. Например, если у меня при проверке найдут снимки украинских военных на украинской стороне, то реакция будет в разы хуже, чем если те же снимки найдут у тех же французов.

 

Об опасности и безопасности

Как-то мы ехали в Широкино вместе с ОБСЕ. Они могут разрешить поехать с ними, но при этом всегда предупреждают, что едут быстро и не останавливаются. И если вы вдруг потеряетесь, отстанете, вас ждать не станут и гарантировать вашу безопасность не будут.

И вот наши машины пропустили на украинском блокпосту, передали по рации тем, кто в окопах, что мы едем вместе с ОБСЕ, но, видимо, ребята не услышали, и начали стрелять по нашей машине. Без попаданий, но дали понять, что нужно остановиться. Мы остановились. Они проверили, действительно ли мы с ОБСЕ, и разрешили ехать дальше. Но машина ОБСЕ была уже далеко впереди, а сами мы не рискнули ехать. 

ОБСЕ в Широкино, возле Мариуполя, Донецкая область, апрель 2015

 

Всегда обещаем редакции, что не будем лезть туда, где действительно опасно. Потом всё равно лезем. Это уже профессиональная привычка — даже если редакция говорит тебе не ехать на позиции и не подвергать себя опасности, ты всё равно поедешь, потому что профессионал и хочешь делать свое дело качественно.

Один американский фотограф, с которым довелось работать, рассказал об их выражении «солдат хорош сто дней». Самые важные — первые дни пребывания на фронте. Если не убили за это время, то скорее всего уже не убьют, потому что солдат становится более опытным. Но когда срок переваливает за сотню дней, риск быть убитым увеличивается. Солдат, ослепленный своим опытом, теряет осторожность.

С журналистами подобная история. У меня как-то тоже было ощущение, что я могу ездить в Донецк и ничего не бояться — меня уже задерживали, допрашивали, обыскивали, как себя вести — знаю, меня уже знают. Но потом поняла, что это всё иллюзия. И остановилась. 

Находясь в зоне боевых действий, очень важно прислушиваться к интуиции. В обычной жизни можно не заметить плохое предчувствие, махнуть рукой и подумать: «А, ерунда, наверное, встала не с той ноги». На войне же если ты чувствуешь, что чего-то лучше не делать — лучше действительно не делать.

О посттравматическом синдроме

За год регулярных поездок в зону АТО я успела привыкнуть к телам убитых. После съемок крушения «Боинга МН17» ни один труп не страшен. Первый раз я увидела мертвое тело 20 февраля на Майдане — тогда работала в госпитале в гостинице «Украина». Это было мое первое столкновение со смертью.

Майдан, декабрь 2013

Сейчас я понимаю, что перестала ощущать психологическую тяжесть от фотографий мертвых людей. Теперь ощущаю лишь практические неудобства — как добраться до места съемки, проблемы логистики и доступа.

После пребывания в зоне конфликта меняется восприятие действительности. Даже такие бытовые предметы, как барная стойка, мимо воли оцениваешь как объект, за которым удобно прятаться при обстреле. Когда же просто идешь по мирной улице и слышишь какой-то громкий хлопок, тебя автоматически тянет к земле. Такие вещи входят в повседневные привычки журналистов, которые часто ездят на Донбасс.

Когда приезжаешь из зоны конфликта — не можешь говорить ни о чем, кроме войны. Раньше, когда возвращалась, мне было дико слышать, как мои друзья и коллеги разговаривают о совершенно житейской чепухе вроде маникюров или походов в клубы. Потом поняла, что превращаюсь в какого-то монстра, и начала учиться абстрагироваться. Это непросто. Но если не уметь абстрагироваться, можно сойти с ума.

Кажется, в последнее время у меня начало получаться — я уже могу по возвращении без зазрения совести пойти погулять с друзьями. До этого всегда преследовало ощущение, что настоящая жизнь происходит там, на Донбассе. А тут люди живут в какой-то матрице и не задумываются, что в нескольких часах езды отсюда идет война, люди погибают, у них нечего есть и они живут в подвалах.

Копировать в буфер обмена
Подписаться на новости
Закрыть
Отписаться от новостей
Закрыть
Опрос
Закрыть
  • 1Какой стол вам нравится?*
  • 2На каком стуле вам удобнее сидеть?*
    На кресле
    На электрическом стуле
    На табуретке
  • 3Как вы провели лето? *